Евгения. Последняя императрица Франции. Новая императрица

Неудобная невеста

Один из самых язвительных упреков в адрес Евгении прозвучал от британского посла, который предупредил, что «Император попал в плен к авантюристке». Однако газета «Illustrated London News» отметила, что «выбор императором частного лица для совместного пребывания на троне вызвал у женской части общества определённую зависть… это действительно трудно представить».

Испанцы, узнав эту новость, были в ужасе. Евгения была испанской грандой и имела связи с некоторыми из самых могущественных испанских семей. Они считали, что она выходит замуж за человека ниже себя по положению. Они считали Бонапартов всего лишь выскочками, а не настоящими королевскими особами.

Некоторые французы, однако, были в восторге. Среди них был Александр Дюма-сын. "Это триумф любви над предрассудками, красоты над традицией, эмоций над политикой", — писал он о предстоящем браке. «Это приход свободы, самой фантазии, над жёсткими догмами и обрядами монархии».

Сам Наполеон III разделял эти чувства, выступая перед парламентом за день до своего брака с Евгенией. Хотя он признавал себя «выскочкой» в королевской семье, он говорил, что ему посчастливилось носить «славный титул, дарованный голосами великой нации». Теперь он женится на «женщине, которую любит и уважает», а не на иностранной принцессе. Он также подчеркнул, что Евгения провела большую часть своей жизни во Франции и получила здесь образование; она была знатного происхождения и «хорошей католичкой». Он представил патент, прослеживающий её родословную вплоть до первых королей Шотландии, и перечислил все связи со дворянством в семье её матери.

Реакция Евгении

Евгения и сама разрывалась на части. С самого рождения ей вдалбливали, что её судьба – судьба всех женщин – выйти замуж и родить детей. Она действительно любила детей. Её племянницы и племянник, дети Паки, были для неё радостью, и её глубоко трогали бедные юноши, которых она видела на улицах – она регулярно давала им деньги, а также жертвовала в благотворительные организации. Замужество же всегда казалось делом будущего. Но теперь ей двадцать шесть, и порой ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать всё более пронзительные увещевания матери выйти замуж.

К тому же, ей приходилось признаться себе, что постоянные переезды из одной столицы в другую, с одного курорта на другой, с одного бала на другой в поисках подходящего холостяка стали скучными и утомительными. Она боялась, что скоро люди начнут называть её старой девой.

Чего ещё ей желать? – спрашивала она себя. Ей предлагали трон и тихого, кроткого мужчину с прекрасным голосом, прекрасными манерами и обаянием, которое всех восхищало. Пусть он и не был красавцем, он был самым завидным женихом в Европе, да и вообще, красота не была тем, что она ценила в мужчине больше всего.

И она была влюблена – влюблена в бонапартизм, в величие Первой империи, её могущество, её ауру успеха и гламура, несмотря на печальный конец. Она мечтала о восстановлении империи с самого детства, когда её бомбардировали рассказами о величии Наполеона I. 

Более того, Евгения знала, что у них с Наполеоном много общего. Они оба любили природу, любили верховую езду и спорт. Что ещё важнее, у них было много общих целей, и она верила, что вместе они смогут добиться многого.

Она согласилась. Евгения станет женой Наполеона и императрицей Франции.

Перед свадьбой

Это решение, однако, не полностью развеяло её тревоги. В письме к своей сестре Паке в Мадрид она писала: «У каждой судьбы есть печальная сторона. Надеюсь, меня спасут две вещи: моя вера в Бога и моё желание помочь обездоленным слоям населения, лишённым всего, даже работы».

Она также знала, что брак с императором позволит ей избежать слов их служанки Пепы: «Женщины рождены, чтобы вязать чулки». Евгения писала: «Я всегда знала, что не рождена для этого, и у меня есть своя роль в жизни… но сегодня я с ужасом думаю об ответственности, которая на меня ляжет».

Одной из её первых забот было то, как себя преподнести новым подданным, как она будет выглядеть в их глазах и как себя вести. Как бы ей ни нравилось быть в центре внимания благодаря своим несколько возмутительным выходкам в юности, теперь она оказалась в совершенно ином положении, и гораздо более важном. Осознав, что ей нужны советы и обучение, Евгения вспоминала, как сидела в театре и «вдохновлялась», наблюдая за выступлениями самой знаменитой французской актрисы, известной под псевдонимом Рашель. Именно к Рашель она теперь обращалась за уроками самообладания, умения управлять публикой и, в особенности, оттачивания мастерства в реверансах. Много лет спустя она узнала, что Рашель, как и мадам Гордон, также была любовницей её мужа.

Свадьба

В то время как свадебные планы были реализованы, Евгения столкнулась с неожиданным ударом в личной жизни. За три дня до церемонии умерла её двоюродная бабушка Катрин де Лессепс. Катрин тепло приняла Евгению, Паку и Мануэлу, когда они впервые приехали в Париж в 1834 году, спасаясь от политических беспорядков и эпидемии холеры. Она была практически второй матерью для Мануэлы и бабушкой для двух девочек. Её смерть омрачила то, что должно было стать моментом великого счастья.

Однако Евгения понимала, что откладывать или менять планы нельзя. Она опиралась на собственные силы, а также на опыт, полученный от Рашель для выступлений перед публикой, чтобы пройти через всё, что требовалось для свадьбы. Тем не менее, Евгения была сильно потрясена, когда толпа освистала её по пути во дворец Тюильри на гражданскую церемонию 29 января 1853 года.

«Она была бледна как смерть и проявляла изрядную нервозность», — писала леди Августа Брюс, фрейлина королевы Виктории, которая была одной из приглашённых гостей.

Следующий день обещал быть ещё более ошеломляющим, когда она и Наполеон должны были обменяться клятвами на религиозной церемонии в соборе Парижской Богоматери. «Ничто не может быть великолепнее убранства собора», — писала леди Августа в своём письме герцогине Кентской. «Бархатные и горностаевые, золотые и серебряные флаги и драпировки всех цветов сочетались и гармонировали с великолепными костюмами духовенства, мундирами, гражданскими и военными, и великолепными платьями дам».

Императрица

По всей стране зазвонили церковные колокола, возвещая радостную весть, но толпы по пути к собору снова были недружелюбны... пока из кареты не вышло видение в белом бархате, кружевах и бриллиантах.

Евгения медленно повернулась к собравшимся перед собором... и присела в элегантном реверансе. Толпа, очарованная и польщенная тем, что императрица делает реверанс им, когда обычно приходилось делать это ей, неистово разразилась аплодисментами и ликованием. «Vive l’impératrice!» («Да здравствует императрица!») – кричали они.

Одним простым жестом Евгения покорила Париж.

По крайней мере, на тот день.