После смерти вы всё ещё согласны: зачем России презумпция согласия на донорство органов
18 дней назад
Есть вещи, о которых человек предпочитает думать примерно... да никогда.
Смерть относится к этой категории особенно уверенно. Пока сердце работает, холодильник гудит, телефон требует зарядки, а сосед сверху снова двигает мебель в два часа ночи, человек занят исключительно жизнью.
Он платит коммуналку, спорит с начальником, покупает помидоры по цене драгоценных камней и откладывает важные решения до понедельника.
А потом выясняется, что даже после смерти у него остаются юридические обязательства.
Например, он может оказаться донором органов.
Причём согласие на это заранее подписывать вовсе не обязательно.
Добро пожаловать в российскую презумпцию согласия.
Вы согласны, пока государство не услышало от вас обратного
В России действует модель, при которой отсутствие выраженного несогласия с посмертным изъятием органов рассматривается как согласие.
Правовая конструкция появилась ещё в Законе РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» от 22 декабря 1992 года. Статья 8 получила говорящее название — «Презумпция согласия на изъятие органов и (или) тканей».
Звучит немного странно.
Представим обычную бытовую ситуацию. Приходит сантехник и говорит:
— Я завтра поменяю вам трубы.
Вы молчите.
Сантехник кивает:
— Прекрасно, договорились.
Для сантехника такой подход закончится очень быстро. Для юриста он называется презумпцией согласия.
С донорством ситуация, конечно, гораздо серьёзнее. Речь идёт о посмертном использовании органов для спасения других людей.
Законодатель исходил из вполне понятной медицинской логики: органы после смерти имеют ограниченное время для трансплантации, а ожидание согласия родственников способно привести к потере пригодного трансплантата.
Конституционный суд именно этим и объяснял выбор российской модели. Суд указал на два обстоятельства: тяжёлую эмоциональную ситуацию, в которой родственникам пришлось бы принимать решение практически сразу после смерти близкого человека, и ограниченные сроки сохранности органов.
Получается довольно человеческая логика. Человек умер. Родственники стоят в коридоре больницы, где ещё пахнет антисептиком, холодным кофе и той особенной больничной тишиной, в которой каждый телефонный звонок звучит слишком громко.
И тут им предлагают ещё один вопрос:
— Ваш супруг умер. Кстати, сердце берём?
Законодатель решил, что подобная сцена способна оказаться слишком жестокой.
Поэтому система пошла другим путём... если заранее выраженного отказа нет, согласие предполагается.
Самое интересное начинается после слова «отказ»
Здесь и появляется тот самый юридический парадокс. Чтобы государство считало вас потенциальным донором, от вас требуется молчание.
Чтобы государство узнало о вашем несогласии, требуется волеизъявление.
Причём волеизъявление должно каким-то образом попасть к медицинской организации.
Конституционный суд ещё в 2003 году специально отметил: гражданин вправе зафиксировать своё несогласие и довести его до сведения медицинского учреждения. Суд также указал, что форма такого волеизъявления может быть письменной или устной, а законодательству требуется более подробная регламентация этой процедуры.
И вот тут российская правовая машина слегка начинает напоминать шкаф из советской квартиры. Дверца есть. Полки есть. Ключ где-то тоже существует. Только инструкция лежит в другом шкафу.
Гражданину сообщают: у вас есть право отказаться.
А дальше возникает простой бытовой вопрос: куда именно положить этот отказ, чтобы через несколько лет он оказался там, где его сможет увидеть врач в самый важный момент?
В правовых материалах действительно фигурируют разные способы выражения несогласия: письменное заявление, заверенное руководителем медицинской организации, нотариальное заявление, а также устное заявление в присутствии свидетелей.
То есть человеку предлагают довольно необычный жизненный маршрут. Сначала он живёт. Потом однажды решает: «После смерти я хочу сохранить свои органы при себе».
И вместо того чтобы поставить галочку в каком-нибудь едином государственном сервисе, начинается увлекательный квест под названием «Донеси свою волю до того, кто однажды будет принимать решение за твоё тело».
В идеальном мире гражданин узнаёт о существовании такого права заранее.
В реальном мире многие узнают о презумпции согласия случайно — из интервью, ролика, разговора в интернете или статьи, где рядом с юридическими терминами обязательно появляется слово «органы», после чего настроение окончательно портится.
Почему вообще выбрали именно эту модель?
Причина довольно прозаическая: трансплантология работает со временем.
Почки, печень, сердце и другие органы после смерти требуют быстрой медицинской работы. Тут невозможно устроить традиционное российское совещание на тему: «Давайте соберём родственников, создадим рабочую группу и вернёмся к этому вопросу после майских».
Медицина ждёт значительно меньше. Поэтому мировое право исторически выработало две основные модели.
Первая — презумпция согласия. Если человек при жизни не выразил несогласие, предполагается его согласие.
Вторая — испрошенное согласие. Сначала человек или его представитель выражает согласие, затем органы могут использоваться для трансплантации.
Россия выбрала первый вариант.
И Конституционный суд признал саму конструкцию допустимой с точки зрения Конституции. При этом суд отдельно подчеркнул проблему информирования граждан и необходимость более подробного регулирования процедуры выражения несогласия.
И вот здесь появляется маленькая юридическая деталь размером со слона.
Право человека выразить свою волю существует. Механизм доведения этой воли до нужного места долгое время оставался значительно менее очевидным.
А родственники? Вот здесь интернет особенно любит превращать право в страшилку.
Формула «государство может забрать органы у любого умершего» звучит эффектно, однако юридическая конструкция сложнее.
Закон учитывает волю самого человека и в предусмотренных законом случаях — волю близких родственников или законных представителей. Если медицинская организация поставлена в известность о соответствующем несогласии, изъятие органов для трансплантации не допускается. Конституционный суд прямо сформулировал эту позицию ещё в 2003 году.
То есть проблема российской системы состоит прежде всего в другом. Кто, когда и каким способом должен успеть сообщить врачу о несогласии?
Вот здесь уже начинается территория настоящего бытового абсурда.
Реестр волеизъявлений, который должен был бы решить подобную проблему системно, много лет оставался предметом законодательных проектов и обсуждений. Даже Конституционный суд в 2003 году отдельно говорил о необходимости совершенствовать механизмы информирования граждан.
В результате человеческая воля может существовать в голове родственника, а юридическая воля — в документах. Между ними пролегает прекрасная российская река документооборота.
Почему закон вообще считают законным?
Потому что Конституционный суд уже отвечал на этот вопрос.
В 2003 году суд рассмотрел жалобу, связанную с изъятием органов у умершей после тяжёлой травмы девушки. Родственники узнали об этом позже и оспаривали действия медицинских учреждений.
КС признал саму презумпцию согласия соответствующей Конституции. При этом суд подчеркнул право человека и его близких выразить несогласие и отдельно указал на необходимость более детального регулирования процедуры.
То есть ответ на вопрос «законно ли?» звучит довольно скучно: да, сама модель законна. А вот вопрос «идеальна ли она?» получает значительно более интересный ответ: далеко до идеала.
Даже в юридической литературе продолжаются споры о переходе от презумпции согласия к модели испрошенного согласия. В научных публикациях последних лет критикуются недостаточная прозрачность процедуры и сложность реализации права человека на отказ.
Самая странная деталь
Человек при жизни обладает полным правом распоряжаться своим телом. Он может отказаться от медицинского вмешательства. Может выбрать врача. Может написать завещание.
Может даже заранее решить, кому достанется коллекция фарфоровых котиков, которую родственники двадцать лет мечтали тайно выбросить.
А после смерти тело получает особый правовой статус.
И государство продолжает учитывать интересы общества, медицины, потенциальных реципиентов и самого умершего.
В этом есть определённая философская жестокость права.
Так в чём настоящий парадокс?
Он вовсе не в том, что органы могут использовать для спасения другого человека.
С медицинской и человеческой точки зрения трансплантация способна быть одним из самых сильных проявлений солидарности: один человек уходит, другой получает шанс продолжить жизнь.
Парадокс находится в механике согласия.
Государство выбрало модель, при которой молчание после смерти юридически приобретает значение согласия.
Это удобно для трансплантологии. Это экономит драгоценное время и спасает жизни.
Одновременно такая система требует от живого человека заранее разобраться в собственных посмертных правах и позаботиться о том, чтобы его воля дошла до медицинской организации.
Удивительно, человек всю жизнь имеет право молчать, а после смерти его молчание внезапно становится юридическим ответом.
В целом, я согласен с государством. Нам просто некуда деваться. Других вариантов нет.
Беда в том, как всё это подаётся обществу. Таки да, молчание проходит согласием. Я бы хотел, чтобы спрашивали согласия у родных. Уверен, что большинство, на фоне стресса, откажется. Но ... вдруг, кто-то согласится? Так было бы честнее?
Уверяю всех, что я лично в такой ситуации точно откажусь. Я еще долго буду думать, что моему родственнику может быть больно. Или начну считать себя предателем. Я обычный человек, со всеми слабостями.
Но я работаю в медицине. Нет, я не врач. У нас бывает ситуации, когда органы нужны. И взять их негде. Просто и тупо взять их негде. Что делать?
Ответа на этот вопрос ответа пока ученые не нашли. Есть что-то такое ... типа искусственное сердце ... Или это фантастика? Но в реальности, я сам своих родственников не готов отдать.
Даже если несогласие самого человека или его родственников на посмертное изъятие органов будет оформлено с соблюдением всех необходимых (мыслимых и немыслимых) требований и вручено непосредственному исполнителю в медицинской организации, это, по моему мнению, совсем не гарантирует, что данная процедура не будет приведена в исполнение.
Даже если будут обнаружены на теле усопшего нехарактерные для смертельного диагноза следы вмешательства (соответствующие процессу изъятия органов), доказать что-либо практически невозможно.
Если все же каким-то чудом удастся установить факт воровства и выявить непосредственных виновных, то их наказание за совершенные деяния будет носить чисто формальный, так сказать, косметический характер.
Так у нас и при жизни так - молчишь, значит согласен либо виновен. Да и законы, когда создаются разве кто-то спрашивает тебя, а устраивает ли тебя этот закон. Так и здесь - ничего удивительного. Если при жизни мало кого интересует твоё мнение, то что говорить после смерти.
Интересная фраза в тексте автора - "молчание после смерти". А что после смерти можно разговаривать?
А, вообще, мне всё равно после окончания жизни, куда пойдут мои органы, тем более, если это кому-то поможет, то я только за. Вопрос в другом, ведь это может провоцировать нарочное убийство ради получения органов, но это уже другая история.
Вот тут Вы попали в десяточку. К сожалению, такие случаи бывают. человек еще дышит, пытается как-то выкарабкаться, а уже наготове бригада хирургов.
Не могу сказать, бывало ли в России такое. Но в Незалежной бывало. Об этом часто пишут СМИ. В том числе и иностранные СМИ.
Ох,это такой сложный вопрос ... Не знаю, как будет на самом деле. Сам я не готов отдать родственника.
Нина, вот здесь для меня и находится главный вопрос. Дело даже не в том, хочу я быть донором или нет. Я могу быть за донорство, могу быть против, могу сегодня думать одно, через десять лет другое. Но почему решение в отношении моего тела вообще по умолчанию принимается за меня?
Мы рождаемся уже внутри государства и постепенно выясняется, что мы ему что-то должны: платить налоги, соблюдать законы, выполнять обязанности. Хорошо. Но откуда появляется право государства распоряжаться тем, что принадлежит непосредственно человеку?
Почему я при жизни могу решить, что мне делать со своим телом, могу отказаться от медицинского вмешательства, могу распоряжаться своим имуществом, а после смерти вдруг появляется общественный интерес, который оказывается важнее моего заранее невыраженного желания?
И здесь для меня как раз работает метафора «молчания после смерти». Человек уже ничего сказать не может, а государство всё равно трактует его молчание определённым образом.
Я вовсе не против донорства. Наоборот, если мои органы после смерти смогут спасти кому-то жизнь, я могу сама принять такое решение. Но именно сама. Вот в чём разница.
О смерти думать надо, от нее никуда не деться.
Вопрос сложный и неоднозначный. Наверное, все упирается в соблюдение процедур. А презумпция согласия не является бесспорным, но понятна. Потому как по одну сторону находится желание жить одного человека или не одного. Может, ребенка. По другую - "не дам органы, перебьются". Вот только, увы, трансплантация часто является одним-единственным шансом на жизнь. А умершему органы уже не понадобятся, они попросту сгниют в могиле или будут сожжены в крематории.
Таких случаев, когда родственники возмущаются, очень много, на самом деле. Их можно понять. Им больно и тяжело от потери, у них жизнь прежней уже никогда не будет. И тут узнают, что у брата/мужа/сына забрали обе почки. Да, можно сказать, что эти почки послужат другому брату или сыну. Но... Человеку своя беда всегда будет несправедливой. Почему наш умер, а их будет жить за счёт его почек? Это можно понять. И да, люди не верят в законность. А вдруг, специально не лечили, а вдруг убили? А вдруг? Человек в сильном горе ищет варианты, что было бы, если бы не было изъятия? А вдруг, встал бы из гроба?
Это очень тяжело. Но и человек, тот, кто болен, заслуживает шанса. Хоть какого-то. Это не гарантия конечно. Это шанс. И он того стоит.
В сети иногда мелькают ролики, где умершего ребенка везут в операционную, и с ним прощаются родители. Это невозможно смотреть без слез. Наблюдаешь, как у людей угасла последняя надежда. Но она же, пусть и за кадром, вспыхивает для другого ребенка...
Если я откинусь, и врачи найдут, что у меня забрать, пусть забирают. Я не зожник, но алкоголя и никотина в моем организме около нуля , я последнее время возле курильщиков не отказываюсь. И новый год встречаю соком. Так что, пусть берут. На том свете требуха не нужна.
Берегите себя и близких и будьте здоровы.
Я уважаю такой подход к смерти и забору органов. Но сам никак не могу себя убедить, что надо согласиться с молчанием. Всё думаю, что моим будет больно и неприятно. Всё кажется, что мы как-то связаны с ушедшими.
Ольга, если позволите, то попробую в меру своего понимания ответить на ваш вопрос о том, "откуда появляется право государства распоряжаться тем, что принадлежит непосредственно человеку?"
Такая возможность возникает у него сразу после того, когда человек делегирует ему свое право принимать решения. Самое интересное, что все происходит с нашего молчаливого согласия.
Если истинно утверждение, что каждый человек создан по Образу и Подобию Божьему, то он уже в момент своего физического рождения должен, по примеру своего Отца Небесного, владеть и небом, и землей, и всем, что находится внутри и вокруг нее.
Но ему (вернее его земным родителям) говорят, что нужно соблюсти некоторые правила, а иначе у него (родительского чада) затем будут очень большие проблемы. И именно в этот момент дитя Божье превращается в раба Божьего.
А коль речь идет уже о рабе, то и отношение к нему соответствующее, не более как к хозяйскому имуществу. Одно правило говорит, чтобы стать гражданином этой страны, нужно получить соответствующий документ (паспорт). Другое правило утверждает, чтобы не иметь проблем с фискальными органами, нужно признать себя физическим лицом и получить налоговый номер ит.д. и т.п.
В результате живорожденная божественная личность превращается в носителя целого набора всевозможных свидетельств, паспортов, сертификатов, ярлыков, свойственных неодушевленному предмету или товару.
Но как известно, у доброго хозяина ни одна вещь не должна пропадать понапрасну. А тут такое дело: по сути уже бездушный товар остался без присмотра, к тому же еще и недееспособный. Так что с этого места вполне уже можно сделать далекоидущие выводы.
Благодарю, Игорь за такой подробный и интересный комментарий.
Я понимаю, как устроен мир, и у меня нет иллюзий.
Но!
Есть моменты, с которыми я бы поспорила.
Паспорт не превращает человека в собственность государства. И налоговый номер тоже. Это идентификаторы, а не товарные ярлыки. Более того, современное право как раз исходит из противоположного принципа: человек обладает правами, которые государство обязано признавать и защищать.
Юридический статус и право собственности — всё-таки разные вещи.
И ещё одна любопытная подмена со словами «раб Божий».
В христианской традиции это выражение имеет совсем другой смысл. Оно означает принадлежность Богу, духовное служение, отношения человека с Богом. Из него совершенно необязательно следует земное рабство или превращение человека в чью-то собственность.
Проблема возникает тогда, когда государственная система перестаёт быть инструментом для человека и начинает воспринимать человека прежде всего как единицу учёта, налогоплательщика, нарушителя, получателя услуги, избирателя, пациента, собственника и так далее.
Человек остаётся человеком, даже когда в базе данных он представлен набором цифр.
Остальные ваши мысли я разделяю.
Ольга, благодарю вас за своевременную и качественную обратную связь. Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания спорить с вами, так как в любом случае каждый останется при своем мнении.
Однако, в качестве небольшой ремарки должен заметить, что вы очень тонко подметили момент, что бывают ситуации, когда "государственная система перестает..." (далее по вашему тексту).
В этом отношении, как мне представляется, все мы находимся именно в такой ситуации, продолжающейся уже не одно десятилетие. При этом совершенно неважно о каком именно государстве (в смысле названия и существующего в нем строя) идет речь.
Ведь если вспомнить ленинское определение государства, то все становится на свои законные места. Так, например, классик мировой революции под государством понимал аппарат насилия одного класса над другим в целях сохранения своей власти и господства.
А там, где присутствуют господа, обязательно найдутся и рабы пусть даже в некой завуалированной форме. То же выражение "диктатура пролетариата" не предполагало ничего, кроме жесткого и тотального подавления. К чему в итоге все это привело? К "белому", а затем и "красному террору" со всеми вытекающими до сих пор последствиями.
Вот и получается как в известном советском художественном фильме "Чапаев", когда один из жителей села, занятого чапаевцами, говорил: "Белые пришли - грабили, красные пришли - тоже грабить начали. И куды крестьянину податься?"
Ольга, я сейчас подумала о том, что когда человек умирает, вряд ли кто-то из родственников заглядывает ему вовнутрь. Я бы точно не решилась.. Откуда же мы узнаем, что оставили, а что забрали? Нам же об этом не рассказывают.. Органы не пересчитывают и не указывают их наличие..
самое печальное в этой ситуации то, что это открывает путь для криминала. Человека может можно спасти, а его уже приговорили. В тоже время кого-то ещё можно спасти, а спасать нечем. Этот закон надо доработать, чтобы не было в нём пробелов.
