После смерти вы всё ещё согласны: зачем России презумпция согласия на донорство органов

Есть вещи, о которых человек предпочитает думать примерно... да никогда.

Смерть относится к этой категории особенно уверенно. Пока сердце работает, холодильник гудит, телефон требует зарядки, а сосед сверху снова двигает мебель в два часа ночи, человек занят исключительно жизнью.

Он платит коммуналку, спорит с начальником, покупает помидоры по цене драгоценных камней и откладывает важные решения до понедельника.

А потом выясняется, что даже после смерти у него остаются юридические обязательства.

Например, он может оказаться донором органов.

Причём согласие на это заранее подписывать вовсе не обязательно.

Добро пожаловать в российскую презумпцию согласия.

Вы согласны, пока государство не услышало от вас обратного

В России действует модель, при которой отсутствие выраженного несогласия с посмертным изъятием органов рассматривается как согласие.

Правовая конструкция появилась ещё в Законе РФ «О трансплантации органов и (или) тканей человека» от 22 декабря 1992 года. Статья 8 получила говорящее название — «Презумпция согласия на изъятие органов и (или) тканей».

Звучит немного странно.

Представим обычную бытовую ситуацию. Приходит сантехник и говорит:

— Я завтра поменяю вам трубы.

Вы молчите.

Сантехник кивает:

— Прекрасно, договорились.

Для сантехника такой подход закончится очень быстро. Для юриста он называется презумпцией согласия.

С донорством ситуация, конечно, гораздо серьёзнее. Речь идёт о посмертном использовании органов для спасения других людей.

Законодатель исходил из вполне понятной медицинской логики: органы после смерти имеют ограниченное время для трансплантации, а ожидание согласия родственников способно привести к потере пригодного трансплантата.

Конституционный суд именно этим и объяснял выбор российской модели. Суд указал на два обстоятельства: тяжёлую эмоциональную ситуацию, в которой родственникам пришлось бы принимать решение практически сразу после смерти близкого человека, и ограниченные сроки сохранности органов.

Получается довольно человеческая логика. Человек умер. Родственники стоят в коридоре больницы, где ещё пахнет антисептиком, холодным кофе и той особенной больничной тишиной, в которой каждый телефонный звонок звучит слишком громко.

И тут им предлагают ещё один вопрос:

— Ваш супруг умер. Кстати, сердце берём?

Законодатель решил, что подобная сцена способна оказаться слишком жестокой.

Поэтому система пошла другим путём... если заранее выраженного отказа нет, согласие предполагается.

Самое интересное начинается после слова «отказ»

Здесь и появляется тот самый юридический парадокс. Чтобы государство считало вас потенциальным донором, от вас требуется молчание.

Чтобы государство узнало о вашем несогласии, требуется волеизъявление.

Причём волеизъявление должно каким-то образом попасть к медицинской организации.

Конституционный суд ещё в 2003 году специально отметил: гражданин вправе зафиксировать своё несогласие и довести его до сведения медицинского учреждения. Суд также указал, что форма такого волеизъявления может быть письменной или устной, а законодательству требуется более подробная регламентация этой процедуры.

И вот тут российская правовая машина слегка начинает напоминать шкаф из советской квартиры. Дверца есть. Полки есть. Ключ где-то тоже существует. Только инструкция лежит в другом шкафу.

Гражданину сообщают: у вас есть право отказаться.

А дальше возникает простой бытовой вопрос: куда именно положить этот отказ, чтобы через несколько лет он оказался там, где его сможет увидеть врач в самый важный момент?

В правовых материалах действительно фигурируют разные способы выражения несогласия: письменное заявление, заверенное руководителем медицинской организации, нотариальное заявление, а также устное заявление в присутствии свидетелей.

То есть человеку предлагают довольно необычный жизненный маршрут. Сначала он живёт. Потом однажды решает: «После смерти я хочу сохранить свои органы при себе».

И вместо того чтобы поставить галочку в каком-нибудь едином государственном сервисе, начинается увлекательный квест под названием «Донеси свою волю до того, кто однажды будет принимать решение за твоё тело».

В идеальном мире гражданин узнаёт о существовании такого права заранее.

В реальном мире многие узнают о презумпции согласия случайно — из интервью, ролика, разговора в интернете или статьи, где рядом с юридическими терминами обязательно появляется слово «органы», после чего настроение окончательно портится.

Почему вообще выбрали именно эту модель?

Причина довольно прозаическая: трансплантология работает со временем.

Почки, печень, сердце и другие органы после смерти требуют быстрой медицинской работы. Тут невозможно устроить традиционное российское совещание на тему: «Давайте соберём родственников, создадим рабочую группу и вернёмся к этому вопросу после майских».

Медицина ждёт значительно меньше. Поэтому мировое право исторически выработало две основные модели.

Первая — презумпция согласия. Если человек при жизни не выразил несогласие, предполагается его согласие.

Вторая — испрошенное согласие. Сначала человек или его представитель выражает согласие, затем органы могут использоваться для трансплантации.

Россия выбрала первый вариант.

И Конституционный суд признал саму конструкцию допустимой с точки зрения Конституции. При этом суд отдельно подчеркнул проблему информирования граждан и необходимость более подробного регулирования процедуры выражения несогласия.

И вот здесь появляется маленькая юридическая деталь размером со слона.

Право человека выразить свою волю существует. Механизм доведения этой воли до нужного места долгое время оставался значительно менее очевидным.

А родственники? Вот здесь интернет особенно любит превращать право в страшилку.

Формула «государство может забрать органы у любого умершего» звучит эффектно, однако юридическая конструкция сложнее.

Закон учитывает волю самого человека и в предусмотренных законом случаях — волю близких родственников или законных представителей. Если медицинская организация поставлена в известность о соответствующем несогласии, изъятие органов для трансплантации не допускается. Конституционный суд прямо сформулировал эту позицию ещё в 2003 году.

То есть проблема российской системы состоит прежде всего в другом. Кто, когда и каким способом должен успеть сообщить врачу о несогласии?

Вот здесь уже начинается территория настоящего бытового абсурда.

Реестр волеизъявлений, который должен был бы решить подобную проблему системно, много лет оставался предметом законодательных проектов и обсуждений. Даже Конституционный суд в 2003 году отдельно говорил о необходимости совершенствовать механизмы информирования граждан.

В результате человеческая воля может существовать в голове родственника, а юридическая воля — в документах. Между ними пролегает прекрасная российская река документооборота.

Почему закон вообще считают законным?

Потому что Конституционный суд уже отвечал на этот вопрос.

В 2003 году суд рассмотрел жалобу, связанную с изъятием органов у умершей после тяжёлой травмы девушки. Родственники узнали об этом позже и оспаривали действия медицинских учреждений.

КС признал саму презумпцию согласия соответствующей Конституции. При этом суд подчеркнул право человека и его близких выразить несогласие и отдельно указал на необходимость более детального регулирования процедуры.

То есть ответ на вопрос «законно ли?» звучит довольно скучно: да, сама модель законна. А вот вопрос «идеальна ли она?» получает значительно более интересный ответ: далеко до идеала.

Даже в юридической литературе продолжаются споры о переходе от презумпции согласия к модели испрошенного согласия. В научных публикациях последних лет критикуются недостаточная прозрачность процедуры и сложность реализации права человека на отказ.

Самая странная деталь

Человек при жизни обладает полным правом распоряжаться своим телом. Он может отказаться от медицинского вмешательства. Может выбрать врача. Может написать завещание.

Может даже заранее решить, кому достанется коллекция фарфоровых котиков, которую родственники двадцать лет мечтали тайно выбросить.

А после смерти тело получает особый правовой статус.

И государство продолжает учитывать интересы общества, медицины, потенциальных реципиентов и самого умершего.

В этом есть определённая философская жестокость права.

Так в чём настоящий парадокс?

Он вовсе не в том, что органы могут использовать для спасения другого человека.

С медицинской и человеческой точки зрения трансплантация способна быть одним из самых сильных проявлений солидарности: один человек уходит, другой получает шанс продолжить жизнь.

Парадокс находится в механике согласия.

Государство выбрало модель, при которой молчание после смерти юридически приобретает значение согласия.

Это удобно для трансплантологии. Это экономит драгоценное время и спасает жизни.

Одновременно такая система требует от живого человека заранее разобраться в собственных посмертных правах и позаботиться о том, чтобы его воля дошла до медицинской организации.

Удивительно, человек всю жизнь имеет право молчать, а после смерти его молчание внезапно становится юридическим ответом.